Иоселиани Отар Давидович

Иоселиа́ни Отар Давидович (р. 2 февраля 1934, Тбилиси), грузинский кинорежиссер и сценарист. Народный артист Грузии (1984). Лауреат российской премии «Триумф» (1993).
В 1952 окончил музыкальное училище (класс скрипки и дирижирования). В 1953-55 годах учился на механико-математическом факультете МГУ, затем во ВГИКе, окончил его в 1961 (мастерская А. П. Довженко и М. Э. Чиаурели). Среднеметражный фильм «Апрель» (1962), который с едкой иронией, но в манере отвлеченной и надуманной символики представлял образ жизни городской молодежи, был выпущен только в Грузии и лишь десятилетие спустя. Проработав год на металлургическом заводе в Кутаиси, Иоселиани снял дипломную документальную ленту «Чугун» (1965), в которой почуствовалась непостижимая тайна высокого искусства, метафорического преображения действительности. Именно этот опыт постижения истинной реальности и не лишенного глубинной поэзии перенесения ее на экран, в дальнейшем сформировал круг стилевых и смысловых пристрастий режиссера.
«Листопад»
Его первая полнометражная картина «Листопад» (1968), как и ряд пророческих фильмов второй половины 1960-х годов, предугадала резкую смену климата в СССР — переход от лета к осени, от «июльского дождя» к «листопаду». Подобно М. М. Хуциеву, его более молодой коллега столь же удивительно точно почувствовал почти неуловимую связь между временами года и состоянием души своего героя. Скрытое лукавство Иоселиани, не избегающего возможности с доброй иронией подчеркнуть некоторое «донкихотство» Нико, который борется за правильную организацию работы на винодельческом заводе (поистине как Дон Кихот с ветряными мельницами), проявляется еще и в том, что режиссер окольцовывает заурядную историю явно внесюжетными прологом и эпилогом. Дотошное воспроизведение древнего обряда получения вина из винограда превращается в какое-то мудрое священнодействие, непонятное нам, не посвященным в его таинства. А время сбора плодов и листопада оказывается временем раздумья и выбора пути. В таком случае последующий рассказ о молодом специалисте, доказывающем правоту своих идей и нравственность в каждом поступке (особенно в сравнении с более беспринципным Отаром), должен как бы подтвердить мораль этой природной притчи о том, кто посеет, тот и пожнет. Тем не менее в финале словно ничуть не повзрослевший Нико гоняет мяч вместе с мальчишками на пустыре около старинного храма. Простота и вместе с тем многозначность инсценированного эпилога в каком-то смысле сопоставимы с хроникальным прологом. Нико, несмотря на действительно мальчишеский вид и ряд запальчивых поступков, обладает некой взрослостью души, нравственной зрелостью. И в этом плане он представляется духовным ровесником той мудрой и спокойной перед лицом вечности церкви, которая высится на холме. Возраст не имеет никакого значения, когда есть одна единая духовная традиция, общие человеческие истины.
«Жил певчий дрозд»
В таком внешне прозаическом произведении, как «Жил певчий дрозд» (1971), можно обнаружить особое соотношение между сюжетом и фабулой. Фильм перенасыщен действием, сюжет ответвляется в разные стороны, значение приобретает каждая мелочь. Жил певчий дрозд — вот фабула, имеющая метафорический смысл. Сюжет лишен открытого конфликта, приближен к неторопливому течению жизни. Но малозаметные детали намекают на существование второго, смыслового пласта. Метафорическим камертоном ленты становится мотив истекающего времени, отсчитывающего часы и секунды человеческой жизни. Внутри повествования этот мотив сюжетно оправдан. Камертон необходим Гии как музыканту. А в часовой мастерской, куда он часто заходит, работает приятель Гии. Своеобразный «вечный цейтнот» заставляет Гию постоянно спешить. Но в некоторые моменты действие как бы замедляется — наступает пауза, время останавливает свой бег. Время здесь вырывается из конкретных реалий, лишается ежеминутности. И время взывает героя к раздумью. Но он этого не замечает. Или не хочет замечать? Тратит жизнь попусту. Однако что-то остается после его внезапной, нелепой смерти. В финале время мифологизируется, превращаясь во Время. И судит героя? А может быть, нас, зрителей, зовет к размышлению. Являясь истинной параболой, «Жил певчий дрозд» открыт в бесконечность — и зритель, выведенный из состояния покоя, будет пытаться определить для себя отношение к экранному герою, решать: как следует жить.
Редактировать

«Пастораль»

«Пастораль» (1976, премия ФИПРЕССИ на Международном кинофестивале в Западном Берлине, 1982) по сравнению с двумя первыми частями своеобразной трилогии — «Листопад» и «Жил певчий дрозд» — поневоле выглядит более дидактичной, а порой даже не лишенной иронически-сатирического заряда. Хотя внешне не дает повода для подобной трактовки, являясь как бы документальной зарисовкой-импровизацией о поездке камерного оркестра городских музыкантов на летний отдых в деревню, где они репетируют классические произведения, то соотносящиеся с буколикой пейзажей, то контрастирующие с сельским бытом и местными нравами. Но в стилевом отношении по мере развития творчества Иоселиани от все-таки более прозаического «Листопада» (пусть и снабженного метафорическими кодами) к намеренно амбивалентному по морали и манере фильму «Жил певчий дрозд», далее в «Пасторали» проявляется уже безусловная притчевая форма, лукаво спрятанная под видом чуть ли не телерепортажа, случайно зафиксированного камерой на деревенской натуре. Как раз природа, остававшаяся только на заднем фоне в городских работах Иоселиани, становится, пожалуй, главным героем в исключительно сельской по месту действия «Пасторали». Нега лета и работа до пота, будь то простые сельские труженики или музицирующие горожане-интеллектуалы; умиротворение всего вокруг, замирающего в жаркие дни; и сонливое переживание «застойного времени». Конфликт между вдохновенными музыкантами и приземленными жителями из провинции может показаться явным, острым, не терпящим примирения. Но постепенно это отходит на второй план. В самой деревне не все так уж пасторально, однако и не заслуживает гневного презрения, ленивого снисхождения, но в чем-то способно вызвать любопытство и пробудить подлинный интерес горожан, которые тоже не идеальны, не столь одержимы служением искусству, подчас по-человечески мелочны и эгоистичны. Смысловая перекличка с предыдущими картинами Иоселиани в том и заключается, что грань в отдельном человеке или группе людей, объединенных по профессиональному, социальному, какому-либо иному принципу, проходит между нравственным и безнравственным, духовным и бездуховным. После отъезда музыкантов, которые вроде бы должны были уже всем надоесть, остается непредусмотренное чувство грусти. Финал не замкнут. Деревенская девочка-подросток, покорно выполнявшая работу по хозяйству и лишь прислушивавшаяся к репетициям музыкантов, ставит на проигрыватель подаренную ими пластинку и слушает музыку. Не это ли становится истинной пасторалью — что-то изменившееся в душе тех, кто не тронулся с места или же уехал восвояси.
Переселение режиссера во Францию в конце 1980-х годов по лично-семейному поводу не было на самом деле резким и демонстративным разрывом ни с обществом, ни со страной, не говоря уже о родине. К сожалению, не свойственная Иоселиани тема огульного неприятия и раздраженного отрицания советского прошлого все же найдет свое отражение в поздней документальной ленте «Грузия одна» (1994). А в фильмах, снятых в окрестностях Парижа — «Фавориты луны» (1984, специальная премия на Международном кинофестивале в Венеции), «Охота на бабочек» (1992), «Коровья площадка» (1999) — или вообще в африканской деревне («И стал свет», 1989, специальная премия на Международном кинофестивале в Венеции), он остается самим собой, не изменяющим своим эстетическим принципам художником, с еще большим лукавством смотрящий на окружающий мир. Только в картине «Разбойники. Глава VII» (1996, специальная премия на Международном кинофестивале в Венеции), в которой Иоселиани свободно путешествует по прошлому и настоящему Грузии, его отношение к действительности принимает уже трагифарсовые черты. В этой седьмой по счету работе режиссера в игровом кино (что как-то объясняет ее подзаголовок) наследник старинного рода, а ныне опустившийся бомж-пьяница, живущий сначала в Грузии, потом перебравшийся во Францию, вполне представим в качестве все и вся утратившего Нико из «Листопада», только в 1990-е годы. Круг замыкается.
Статья находится в рубриках
Яндекс.Метрика